Леонид Романович Волевич -- cудьба и жизнь (часть вторая)

Начало (часть первая).

Трудная тема --- выбор профессии. Вот строки замечательного американского поэта Роберта Фроста:

I shall be telling this with a sigh
Somewhere ages and ages hence:
Two roads diverges in a wood, and I ---
I took the one less travelled by,
And that has made all the difference.

(Ну что ж, остается лишь только вздохнуть о том, что со мною случилось: В лесу из двух троп, куда можно свернуть, я выбрал одну, чтоб продолжить свой путь, И тем все предопределилось.)

В наши green years --- зеленые годы --- юноша, стоявший перед выбором своего пути, мог видеть три жизненные тропы --- научную, гуманитарную и техническую. Лёню техника не интересовала. оставались две тропы, как у Фроста. Если мы жили бы в свободной стране, я не уверен, что Леня выбрал бы науку --- он был очень гуманитарным человеком. Проявить свои математические способности у него возможностей не было: у нас фактически отсутствовал школьный учитель математики, а кружок в МГУ мы с Лёней выбрали неудачный. Но несмотря на все это, Леня решил поступать на мех-мат. День открытых дверей на мех-мате окончательно укрепил его в этом намерении. Председатель собрания сказал, в частности, что вот здесь за столом президиума сидит Андрей Николаевич Колмогоров. Его имя известно каждому математику на нашей Земле и можно высказать уверенность в том, что если есть математики на других планетах,
они тоже должны знать его имя.

Как-то во время какого-то застолья одна девушка сказала, что Лёнечка (как Лёню звали друзья) поразил ее во время собеседования тем, что хладнокровно читал газету (в то время, как все остальные психовали).

СОБЕСЕДОВАНИЕ и ГАЗЕТА! Это не укладывалось в голове! Лёню спросили, как было дело. Он усмехнулся:
«Так эта газета меня и спасла» ...
Надо начать с небольшого комментария. В начале пятидесятых годов евреев, за редчайшими исключениями, в Университет не принимали. На нашем курсе (на мех-мате) -- мы поступали в 1952-м -- было всего шестеро тех, у кого в паспорте в графе национальность было написано слово «еврей». На триста семьдесят пять человек, которые были приняты. У четверых были свои причины, свои опоры. У двоих никаких опор не было. Одним из этих двоих был
Лёня.

Как решалась эта проблема -- не брать евреев? Надо сказать, просто. Очень просто.

... За несколько лет до нашего поступления ввели медали. Золотая медаль давала привилегию: освобождение от экзаменов. Нужно было только пройти собеседование. На собеседовании не требовалось никого заваливать. Для проведения собеседования никого специально не отбирали, никого не инструктировали: приглашали всех профессоров и преподавателей в порядке общей очереди. Все свершалось до смешного тривиально: протокол, на котором было написано рукою сколь угодно приличного человека «на все вопросы были даны правильные ответы» передавался отборочной комиссии. И та решала -- брать или не брать. И, если нет, то просто писалось: «отказать.»

И все!

Мы часто в то лето бродили с Лёней по Москве, готовились к школьным экзаменам и обсуждали жизненные проблемы. В частности -- куда поступать. Леня твердо знал, что на мех-мат ему не попасть. Но он знал также, что не сможет простить себе, если не предпримет попытки попасть туда, куда он мечтал.

Его вызвали на собеседование, если мне не изменяет память, четвертого июля.

Такого чудовищного нервного напряжения он не испытывал никогда. Ни до, ни после. Он почувствовал, что ему становится дурно. И решил спуститься вниз, в киоск. Купить газету.

Спустился. Купил. Все это заняло не больше пяти минут. Уселся на подоконник. И стал якобы читать, стараясь унять нервную дрожь. Но тщетно. Все виделось ему в какой-то полутьме, ни на что не хватало сил реагировать.

Тянулись часы. Его не вызывали. Вот уже не осталось почти никого. И тут до его сознания стало вдруг доходить: что-то произошло, его почему-то забыли. И когда в очередной раз из двери выглянула секретарша, чтобы вызвать последнего, он спросил ее: «А как же я?» Она удивилась: «А как Ваша фамилия?» Он назвал. «Но я же Вас вызывала... Где же Вы были?» У Лёни все оборвалось внутри и срывающимся голосом он произнес: «Я покупал газету... а так я все
время был здесь...»

Она задумалась. «Прямо не знаю, что же делать...»

Но я рассказываю сказку со счастливым концом. И в моей сказке, как и полагается, произошло Чудо. Вдруг откуда ни возьмись появился {\sl добрый волшебник.}

Именно в то самое мгновенье, когда, казалось, что все рухнуло, к двери семьдесят шестой аудитории подходил Великий Тополог, член-корреспондент академии Наук СССР аж с 1929 года (академиком он станет в будущем, 1953 году) -- сам Павел Сергеевич Александров. Он, видно, не слишком торопился принять участие в {\it собеседовании,} но все-таки пришел.

И девушка -- импульсивно, не спросив ни у кого совета, -- обратилась к нему: «Павел Сергеевич, вот тут абитуриент один остался, Вы не приняли бы у него собеседование?» «Отчего же не принять, извольте. {\it А с кем прикажете?}» (он сильно грассировал). Экзаменовать полагалось двоим. А Павел Сергеевич, «Пусик» , как все его называли, безумно любил всякие церемонии в духе XIX века: «с кем прикажете» адресовалось девушке лет двадцати пяти, и это привело ее в полнейшее замешательство. Пока она смущенно молчала, не зная, что «приказать», к Павлу Сергеевичу подошел поздороваться его коллега по кафедре. И П.С. тут же спросил: «А не образовать ли нам с Вами Пм-мГУ, глубокоуважаемый Сергей Владимирович?'' (Павел Сергеевич любил поиздеваться над разными языковыми новациями, в частности, над словом «пара».) Сергей Владимирович почел за благо не возражать, и собеседование началось.

Каждый из экзаменаторов задал по одному несложному вопросу, и Леня на них ответил. И тогда
Александров задал свой «коронный» вопрос, он очень любил его, впоследствии не раз я слышал этот вопрос из уст Павла Сергеевича (по-видимому, с этим вопросом было связано какое-то личное воспоминание, ): «Можно ли провести прямую в пространстве, пересекающую три скрещивающиеся прямые?» И Леня снова ответил!

Пусик пришел в полнейшее восхищение, что он не преминул бурно выразить. И добавил: «Я вполне удовлетворен, а Вы, дорогой Сергей Владимирович?» Тот молча кивнул. На том все и кончилось.

Года через три нашему курсу поручили разбирать мех-матские архивы. В этом историческом мероприятии принял участие и я. Мне выпала высокая честь выбрасывать в помойку протоколы собеседований лета 1952 года, {\it нашего} года. Именно тогда я осознал величие замысла с собеседованием: многократно мне попадались протоколы, где абитуриент отвечал правильно на все вопросы, после чего, без комментариев, следовало: «отказать».

Я искал свой протокол, но тщетно.

И вдруг я увидел протокол лёнькиного собеседования! На нем рукою Павла Сергеевича красивейшим гимназическим почерком было начертано: «на все вопросы были даны весьма удовлетворительные ответы». И стояла его царственная подпись «П. Александров» с огромной шляпой над двумя палками, что означало букву П (я знал его подпись: точно такая стояла в моей зачетке после экзамена по аналитической геометрии). А ниже значилось «принять без предоставления общежития».

Итак, Лёню приняли. Чудо совершилось!

 

Продолжение (часть третья).

 
« Пред.   След. »